castle

Твои правила

— Помнишь, мы называли друг друга по имени?

В этой комнате – в ней слишком много света. Я говорю, что хочу забить окно досками.

— Как же, неужели не помнишь. У нас есть имена и сейчас.

Я не помню своего имени.

Окно, которое так мешает мне спать, принадлежит замку, в котором мы оказались. Замок из обыкновенного красного кирпича, с обыкновенными чугунными воротами. Замок, который ничем не отличается от замка, нарисованного на циферблате твоих часиков. Смотри, они и сейчас на тебе.

Ты стоишь посередине комнаты в шерстяной полосатой кофте, которая тебе никогда не шла. Твои волосы растрепались и выбиваются из хвостиков, в которые ты их завязала обрезками бумажной верёвки. Ты стоишь и говоришь:

— Ты помнишь или нет?

Это не так сложно – забыть о чём-то. Достаточно очень долго думать о другом.

Я говорю:

— Давай сначала отыщем выход из этого места, чтобы после долгих прогулок не оказалось, что его нет.

В любой ситуации мне в первую очередь необходимо знать, что я в любой момент могу её покинуть.

Ты говоришь:

— Я хочу сперва немного оглядеться.

Мы находимся в пятидесяти метрах над землёй, в маленькой башенке. Если высунуться в окно, можно увидеть, как по стенам замка карабкается плющ. Листья у него глянцевые, как свежие фотографии.

Стены комнаты оклеены обоями с изображением плюшевых мишек.

— Здесь, наверное, когда-то была детская, — говоришь ты.

Мы выходим в коридор и направляемся к лестнице. Ты можешь осматривать это место сколько угодно. Я притворюсь, что составляю тебе компанию, но на самом деле я буду искать выход. Если ты не против.

Мы ступаем по холодным каменным ступеням и только сейчас замечаем, что на нас нет обуви. Я могу поклясться, что когда мы здесь проснулись, я видел на тебе те заношенные чёрные кроссовки, которые ты так любишь.

Ты ненавидишь новую обувь. Тебе всегда хочется, чтобы она выглядела заношенной.

Мы идём по ступенькам вниз, а ты говоришь:

— Я знаю, о чём ты думаешь.

От этого замка у меня мурашки по коже.

— И о чём же?

— Ты думаешь, что мы попали в замок на моих часиках.

Это твои первые часики. Дешёвые часики из синей пластмассы с резиновым ремешком. Тебе подарили их в восемь лет, а ты до сих пор их не сняла. Что более удивительно – они до сих пор ходят.

— Я так не думаю, — вру я.

Ступеньки под ногами невыносимо холодные. Они словно вырезаны из куска льда.

Ты говоришь:

— Ты не прав. Это другой замок.

Всё это произошло внезапно. Сегодня утром я открыл глаза, но не увидел своей комнаты. Я лежал на полу этого замка и не имел ни малейшего представления о том, как я здесь оказался. Ты лежала рядом со мной, и у тебя была точно такая же дыра в памяти.

Мы два года не виделись. А когда оказались рядом – не знали, как и почему.

Тебе не кажется это забавным?

— Я догадываюсь, почему ты не помнишь собственного имени, но моё-то ты должен помнить.

Лестница привела нас на второй этаж, в большую столовую с длинным, блестящим от полировки столом, накрытым на двоих. Такие столы, где приборы расставлены по торцевым сторонам, часто используют в фильмах как иллюстрацию того, что супруги находятся в ссоре.

— Это ты потрудился? – шутишь ты.

Ты подходишь к столу и отщипываешь виноградинку с ветки на серебряном блюде.

— Не надо, — говорю я. – Вдруг она отравлена.

— Смешной ты, — говоришь ты и отправляешь виноградинку в рот.

Я всё ещё оглядываюсь по сторонам в поисках двери с табличкой «Выход».

— То, что ты ни с кем не разговариваешь, — ещё не причина забывать, как тебя зовут.

Мне не нравится, что ты ведёшь себя так, будто бы по-прежнему меня знаешь. Но ладно, я промолчу.

— Ты будешь обедать или можно идти дальше?

Я предлагаю идти вниз. Даже в этом месте, незнамо откуда появившемся, выход, каким бы он ни был, должен всё-таки находиться на уровне земли. Мы спускаемся по главной лестнице, покрытой потускневшим от времени красным ковром. На нём, если присмотреться, можно разглядеть следы босых ног всевозможных размеров.

В комнате, куда мы приходим, горят узкие лампочки для подсветки картин.

— Здесь, наверное, когда-то была сокровищница, — говоришь ты и указываешь на пустое место под одной из лампочек. – Вот тут мог висеть один из вариантов «Ночного кошмара» Фюзели.

Ты говоришь:

— Похоже, комната, где мы проснулись, была единственной комнатой, в которую попадал дневной свет.

Я ощупываю стены в поисках потайной двери.

— Ты хотел забить досками единственное окно в этом месте.

Я снова ступаю на грязный ковёр лестницы и делаю тебе знак рукой, чтобы ты не отставала.

Первая моя мысль при пробуждении – выключить солнце. Неужели ты не помнишь?

Мы идём по узкому коридору, ведущему из столовой в темноту. На стенах вдоль всего коридора висят позолоченные подсвечники с искусственными свечами из пластмассы, увенчанными крошечными жёлтыми лампочками вместо настоящего огня. Я протягиваю руки в стороны и по пути дёргаю за каждый подсвечник в надежде, что где-то щёлкнет, стены раздвинутся, и я наконец-то окажусь на свободе.

— Я даже боюсь идти с тобой в библиотеку, — говоришь ты, наблюдая за мной.

Коридор приводит нас в огромный зал без окон, без единого источника света. В нём так темно, что понять, насколько он огромный, мы смогли, лишь обойдя его по периметру, ведя одной рукой по гладкой, будто бы стеклянной стене.

— Наверное, здесь раньше устраивали танцы, — говоришь ты. – Наверное, эти стены – зеркальные. Только представь, каким огромным кажется и без того огромный зал, когда он со всех сторон отражается в зеркалах.

Мне пришлось взять тебя за руку, чтобы не потерять.

Ты говоришь:

— Хочешь, потанцуем?

Пол под нами холодный и скользкий. А если ещё и в нём что-то отражается, это тогда уже не зал, а целая визуальная бесконечность.

— Откуда ты знаешь, что здесь есть библиотека? – спрашиваю я.

Пол настолько гладкий, что несколько раз я сильно поскальзываюсь. Я чуть не падаю, но ты успеваешь схватить меня за локоть. Если бы я упал, ты упала бы со мной, я ведь не отпускаю твою руку.

Ты говоришь:

— Когда мы проснулись утром, я сказала, что ничего не помню.

Ты всё ещё хочешь танцевать, ты откидываешь голову назад и пытаешься кружиться, но я веду тебя за руку обратно к свету крошечных лампочек, старательно изображающих живой огонь.

Ты говоришь:

— Я соврала.

Мы снова возвращаемся в столовую, и ты садишься за стол. Ты наполняешь бокал бордовой жидкостью из глиняного кувшина и спрашиваешь, хочу ли я выпить. Я говорю, что не хочу.

— Ты помнишь, как мы здесь оказались? – спрашиваю я.

Ты отпиваешь из бокала и говоришь:

— Сядь, пожалуйста, за стол.

Я говорю, что не хочу садиться.

— Ты опять упадёшь и ушибёшься. Пожалуйста, сядь.

Я спрашиваю, что значит «опять».

— В этом замке нет выхода, потому что ты не веришь в счастливые концы, — говоришь ты. — Наша обувь таинственно исчезла, потому что ты не следишь за своими мыслями. Но не волнуйся, к вечеру она появится вновь.

Я спрашиваю, что значит «опять».

— Я очень проголодалась. Если ты не будешь есть, то хотя бы помолчи.

Если здесь и правда есть библиотека, я должен её обыскать.

В случае, если тебе всё ещё интересно, — я помню твоё имя.

Как я могу его забыть, оно же твоё.

В этой столовой всего одна дверь. Ведёт она к неосвещённой винтовой лестнице, по которой я надеюсь прийти в библиотеку. Толстый слой пыли на поручне – крошечные чешуйки кожи людей, проживавших по этому адресу задолго до того, как мы здесь пробудились. Людей, танцевавших в визуальной бесконечности зеркального зала. Любовавшихся «Ночным кошмаром» Фюзели.

От одной мысли, что частицы их мёртвых тел коснутся моей руки, меня передёргивает. Я снимаю руку с поручня и больше к нему не притронусь.

Я медленно ступаю вниз по скользким, холодным как лёд ступенькам, вытянув руки вперёд, чтобы ни с чем не столкнуться, и мечтаю, чтобы у меня был фонарик, факел или хотя бы спички.

Я не удивлюсь, если в этом замке водятся привидения.

Чем дальше я спускаюсь, тем мягче кажутся ступеньки под ногами. Я бы мог сказать, что они покрыты мхом, но я ничего не вижу. И думаю я только о библиотеке и потайном выходе, который должен, просто обязан там находиться. Я уже представляю, как выдвину с полки «Братьев Карамазовых», а шкаф отъедет в сторону и обнажит дыру в стене.

Есть ещё одна причина, по которой мне так не терпится отсюда убраться. Помимо того, что я не люблю быть запертым в непонятно откуда взявшихся замках, я совсем не знаю, как провести с тобой бесконечность.

О чём мне говорить с тобой до конца своих дней?

 

Я открываю глаза. Как мне кажется. В такой темноте толком не разберёшь, что происходит с собственным телом.

Если бы здесь и водились привидения, я бы не смог их разглядеть.

Откуда-то сверху доносится музыка. Наверное, ты завела проигрыватель, чтобы не пришлось обедать в полной тишине. Я лежу в кусках отлетевшего от ступеней мха и жалею, что не составил тебе компанию.

Я пытаюсь пошевелить пальцами левой руки, но она онемела от тяжести моего тела, онемела до самого плеча. Мои ноги всё ещё на ступеньках. Сколько я так пролежал — одному Богу известно. И тебе. Тебе и Богу.

Птички из рисованных фильмов – они бы сейчас летали по кругу над моей головой, если бы я был мультяшкой.

Чувство такое, будто в мою голову поставлена дверь с большим медным колоколом, и кто-то очень хочет, чтобы её открыли. Кто-то не переставая бьёт в колокол и иногда постукивает по виску. От такой головной боли единственное моё желание – взбежать вверх по лестнице и разбить твой чёртов проигрыватель.

Я переворачиваюсь на спину и рукой, не потерявшей чувствительность, ощупываю пол, на котором лежу. Он на четверть пальца покрыт водой. Я валяюсь в луже грязной, застойной воды. Превосходно.

Я переворачиваюсь и встаю на четвереньки. Я ползу вверх по лестнице, ощупывая каждую ступеньку, пытаясь понять, на какой же я поскользнулся. Ступенька номер тринадцать кажется особо скользкой. Зато с номера четырнадцать содран мох.

Когда я на коленях вползаю в столовую, ты уже пообедала и сидишь, обсасывая куриную косточку. Ты смотришь на меня, затем киваешь на стол и говоришь:

— Зря ты отказался.

На полу позади меня – грязный след от моих мокрых штанов.

— Ты простудишься, — говоришь ты.

Ты указываешь в сторону стула, на котором аккуратно развешена чистая одежда, и говоришь:

— Переоденься. Я нашла в чулане кое-какие вещи.

Я спрашиваю, как ты могла знать, что я упаду.

Я спрашиваю, что значило «опять».

Я спрашиваю…

Я даже не даю тебе шанса ответить.

Твой проигрыватель – он всё ещё играет.

Я дрожу от холода, вода капает с моей одежды и собирается в лужу у моих ног. Я снимаю с себя футболку и выжимаю её.

— Библиотека на третьем этаже, — говоришь ты. – Налево от комнаты, где мы проснулись. А там, — ты указываешь на винтовую лестницу, — там ты падаешь с тринадцатой снизу ступеньки. Я думаю, что это подвал. Но у меня нет фонарика, чтобы его осмотреть.

Ты где-то нашла расчёску и привела себя в порядок. Ты даже вплела себе в волосы ромашку из вазы на обеденном столе. В случае, если тебе интересно, – тебе идёт.

Я прошу тебя отвернуться и переодеваюсь в чистую одежду, приготовленную тобой.

— Если ты проголодался, я могу подогреть тебе курицу.

Никогда бы этого не представил. Тебя на кухне.

Я спрашиваю про тринадцатую ступеньку.

— Ты думаешь, что она проклята, — говоришь ты. – Но на самом деле, это всего лишь ступенька, заросшая мхом. Кстати, если ты всё ещё хочешь сходить в библиотеку, я могу тебя проводить. Оттуда нельзя выносить книги, но мы можем остаться там до самой ночи. Да что там — мы можем даже заночевать в разделе иностранной литературы.

Я прошу тебя объяснить мне всё по порядку — так, чтобы я хоть что-нибудь понял.

Ты разжигаешь огонь в камине и садишься напротив, прямо на пол. Ты предлагаешь мне сесть рядом и говоришь:

— Помнишь, два года назад, когда мы ещё называли друг друга по имени, я попросила тебя написать сказку? О чём угодно. Лишь бы она была моей.

Я помню.

Ты достаёшь из кармана сложенные в четыре раза листы разлинованной бумаги и протягиваешь их мне.

— Вот, что ты написал. Полюбуйся.

Бумага — пожелтевшая и затёртая, каждый лист исписан только с одной стороны. С той стороны, где поля справа. Мой почерк, мои волнистые строки, полностью игнорирующие разлиновку. Мои рисунки на полях. Мои переставленные местами буквы.

Размазанные пятнышки тёмно-синих чернил — тоже мои.

— Знаешь, — говоришь ты, – можешь даже не читать. Не трать время. Это сказка о том, как мы с тобой застряли в замке из красного кирпича. В замке, который ничем не отличается от замка, нарисованного на циферблате моих часиков. В замке, который ничем не отличается от этого замка.

Ты вырываешь исписанные листы из моих рук и, один за другим, комкаешь их.

— Знаешь, сколько раз я пыталась это уничтожить? Разорвать. Сжечь. В огне, который ничем не отличается от этого огня.

Ты кидаешь бумагу в камин, и она мгновенно загорается.

— Это сценарий нашей жизни. Твоя сказка. Поздравляю, она сбылась. Из всех сказок на свете нужно было исполниться той, где мы с тобой сидим в полупустом замке и не знаем, чем себя занять. Той, которая ни о чём.

На моих руках – размазанные пятна тёмно-синих чернил.

Ты говоришь:

— Каждый день я просыпаюсь в твоём заточении. Где бы я ни заснула, я просыпаюсь в одной и той же комнате. Из всех людей на свете каждое утро рядом со мной оказываешься именно ты. Погода за окном – она не меняется. На обед всегда курица с чесноком и жареной картошкой.

Ты так разозлилась, что твои волосы опять растрепались.

— В случае, если тебе интересно, – я раньше любила курицу.

Ты поворачиваешь пальцами тот десяток фенечек, что висит на твоей руке, и говоришь:

— Я могу разорвать их одну за другой, но завтра они снова будут целыми.

Если эта какая-то глупая шутка, то мне не смешно. Я так тебе и говорю. А ты ложишься на пол, прикрываешь ладонями уши и говоришь:

— Ещё одно слово – и ты покойник.

 

Мы можем убить друг друга, но завтра снова проснёмся живыми.

Если я всё правильно понял.

Часы на каминной полке пробивают шесть раз. Стрелки выстроились перпендикулярно окрашенной поверхности полки. Они аккуратно растянулись поперёк циферблата, образуя пару идеальных развёрнутых углов.

Ты говоришь:

— Два года назад, когда мы перестали видеться, мне тоже было грустно. Но ты… Ты так боялся потерять меня навсегда, что запер меня здесь для себя одного. Бывают дни, когда тебе стыдно. Но ты редко это показываешь.

Я не верю ни одному твоему слову. Я честно тебе в этом признаюсь. Сказки – они не сбываются. А ты говоришь:

— В этом замке – двенадцать комнат и одно окно. Похоже на тебя? В библиотеке тринадцать сотен книг и немного комиксов. В зеркальном зале, в самом центре, стоит статуя из белого мрамора – девушка со змеёй на плечах. Я наткнулась на неё случайно и сильно ушиблась. Позже я сходила туда с горящим поленом из камина и рассмотрела её получше. У неё моё лицо. Я до сих пор не понимаю, зачем ты это сделал.

Ты говоришь, что я ничего не помню, потому что сам об этом позаботился. Где-то в начале первого абзаца.

— Иногда я подыгрываю тебе. Делаю вид, что сама не знаю, как мы здесь оказались. Это одно из немногих доступных мне развлечений. Но поверь мне, я знаю наизусть каждое слово этого твоего «произведения».

Ты говоришь, что больше меня ненавидишь только курицу с чесноком и жареной картошкой.

— Твоя сказка не была бы таким провалом, если бы ты описал больше, чем одни сутки. Если бы ты знал, что такое кульминация. И если бы ты в конце добавил: «И они жили счастливо до конца своих дней».

Ты тушишь огонь в камине водой из хрустального бокала.

Мне с трудом верится, что всё это правда. Мне с трудом верится, что завтра никогда не наступит. Что вся моя жизнь – одно сплошное сегодня.

Я даже не хочу думать о том, что сделал с тобой.

Я сильно дрожащими руками шарю по карманам в поисках сигарет.

Ты говоришь:

— Здесь не курят.

Ты снимаешь фенечки с руки, кидаешь их мне в лицо и говоришь:

— Твои глупые правила.

1 thought on “Твои правила”

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *